Пётр Кобликов — главный редактор журнала «Детское чтение для сердца и разума», близкий друг Валерия Золотухина и, по совместительству, «зритель с семидесятилетним стажем». Являясь театральным зрителем на протяжении семидесяти лет, Пётр Александрович наконец-то решил обобщить и выпустить в свет свои размышления о театральном искусстве. Однако не ждите скучной монографии! В эту книгу вошли произведения разных жанров, как опубликованные ранее, так и впервые увидевшие свет: короткие и точные заметки о спектаклях, в том числе и о современных «модных» постановках, и его мнение убийственно точно: а как может быть иначе, если человек с безупречным вкусом рецензирует спектакль, в названии которого фигурирует матерное словцо?.. Между тем, именно такой зритель — серьезный, вдумчивый — по-настоящему предан театру, и к его мнению, как правило тихому, и стоит прислушиваться как начинающим театралам, так и всякому, кто мнит себя культурным человеком.
Каждый зритель «примеряет» театральную постановку на себя — на основе собственного жизненного опыта, своих реакций на то или иное событие, человек выносит суждение и о спектакле. Еще лучше, если к восприятию зрителя добавляется некий культурный багаж, позволяющий оценить спектакль с точки зрения непредвзятого интеллекта. Вот, скажем, Пётр Кобликов рассуждает о постановке «Серёжа очень тупой» (ей-богу, не знаю, что это за произведение, но после такой оценки спектакль хочется посмотреть: «А вот теперь и про самого Серёжу. Совсем или не совсем он тупой? Понимает ли он опасность, явившуюся в его дом, понимает ли он, что эти трое, быть может, по его душу пришли? А если нет? Какая же интересная работа предстоит тут тому режиссеру, который за этот текст возьмется! И еще я все время вспоминал: „Беккет! Беккет! Беккет!”» То есть — в одном абзаце автор отсылает нас к материалу, послужившему для данного спектакля вдохновением. Главное, чтобы этот источник был творчески переосмыслен, иначе получится вторичное, убогое произведение, которое нельзя назвать иначе как «халтура». Автор ведет речь не о премьмерах, а о читках, о волнующем процессе зарождения спектакля, и уже на этом этапе можно понять, стоит ли вообще его ставить, а если стоит — как именно «подать» его зрителю. Это действие рассчитано на публику, то есть является интерпретацией, а значит, зрительский голос на этой стадии работы с произведением «весит» очень много.
Зрители в театре могут сопереживать по-разному, так как все мы разные, и восприятие каждого — его личное дело, однако все они заинтересованы в этом переживании. Понимание предполагает осознание зрителем ситуации, в которой оказался персонаж. Для этого нужно охарактеризовать для себя этого человека, и вот тут у неподготовленного зрителя может произойти осечка. Как мы обычно оцениваем человека? Примерно так: красивый или не очень, добрый или злой, в общем, склоняем чашу весов к одной из дуальностей. Но русская классика не терпит подобного подхода, о чем и сообщает автор: «А у Чехова нет ни положительных, ни отрицательных; нет ни "плохих", ни "хороших"; нет ни "героев", ни "антигероев". Есть персонажи, соединяющие в себе иногда, казалось бы, несовместимые качества. Вот и не попал Чехов ни в одну из "парных" категорий, пусть даже и был признан великим…»
Пётр Кобликов совершенно справедливо говорит о том, что опасно в театральной критике использовать общеупотребительную лексику, поскольку за общими словами не стоит глубокого содержания: «И очень боюсь слова "тема". Вспоминаю, как это слово было любимо и солидными литературоведами, и простыми преподавателями литературы лет шестьдесят, даже пятьдесят, назад. И еще любимо было тогда слово "идея". Как про какое произведение — поэтическое ли, прозаическое ли, драматургическое ли — так сразу: "Тема и идея этого произведения…" И понеслось. По косточкам. У меня в ответ на это — про себя — было такое: "Тэма и идэя"».
И подытоживает: «А тема-то одна — человеческие отношения». Разве можно возразить?..
Кстати, демонстрируются в этой книге и весьма спорные заявления, например: «Любимов неподсуден». Очень спорное заявление, и тут каждый читатель останется при своем мнении. А мы вольны соглашаться или дискутировать: имеет ли право зритель обсуждать режиссера, пусть и признанного? Или нельзя даже восхититься, поскольку и восторг подразумевает оценку созданного режиссером и, как говорят психологи, «подстройку снизу»? Здесь читатели разделятся на несколько «лагерей», и каждый из них будет по-своему прав…
А еще отрадно, что в книгу вошли неопубликованные интервью, например, разговор с драматургом Николаем Колядой, который был подготовлен для сборника, так и не вышедшего в свет. Интервью с творческим человеком — трудоемкое дело: о своих «творческих планах» они предпочитают помалкивать, да и не всегда расположены к общению… Здесь важно почувствовать человека и выстроить конструктивный диалог, который принесет и пользу, и радость, как говорящим, так и окружающим. И закончить диалог стоит так, чтобы последние фразы запомнились (вспомните Штирлица!), и не просто остались в памяти читателя, а приободрили бы его. Поэтому приятно, что в ответ на заключительный вопрос автора: «Что будет главным в "новых временах" нашего театра?» звучит воодушевляющее: «Искренность драматургов, режиссеров и артистов».
Искренность — ценное качество, предусматривающее отсутствие «второго дна», скрытых корыстных намерений, а это значит, что мы смеем надеяться на эволюцию отечественного театра, на открытый и честный разговор со зрителем. Ведь в конечном итоге мы точно так же нужны деятелям искусства, как и они нам. Книга Петра Кобликова видится мне еще одним шагом к выстраиванию доверительных отношений между миром театра и обыкновенными людьми, которые храм искусства посещают максимум пару раз в год. И, конечно, заядлые театралы найдут для себя немало интересного. В общем, этот небольшой сборник наблюдений и впечатлений автора предназначен для всех, кто интересуется театральным искусством.