Земля переворачивается; за моими крыльями Ночь
ловит в крупные сети грозди колких созвездий;
я везде тебя видел, мой навязчивый Сон;
все, что ты мне ни прочил, как ни странно, сбылось
за пределами Мира…

я себя Собирал, как заметил философ, по крохам
в хаотичном смешении мертвых, живых;
только мертвые – те же живые в абстракции тонкой,
а летишь через них – и кромешная тишь;
и вдруг – облачный тополь, эрика, вереск
или треск оголенного провода, всхлип и шелест –
Незаметные, потому и иные.

Что нас свяжет с тобой, моя милая или мой милый,
в разных обличьях? гнездование –
в разведенных временах и пространствах птичьих…
Ничего не сбылось, но свершалось
попеременное приближение пестрых планов!

знаешь, если вращаться вокруг Оси во время полета,
то все ноты ветра застревают в бородках перьев
зернами и переливами, лучами Ока и схимами,
что скользят прочь с новыми силами;
а если встать Против ветра на высоте смертных,
то везде – гул Земли, карусель Пьеро –
и белым-бело.

Глубина леса вышла вперед:

Я простираюсь на запад и на восток,
сохраняю контур теней до горнов зари;
во сне движутся странные миражи…
я – глубина относительно густоты леса.

Следом выступил объем крон:

Я создаю зеленый лиственный водоем,
где плещутся птицы райских мастей,
где ветер сокращает переключение скоростей,
я – объем относительно множественности.

И вот случилась заминка…

Я – пустота, ничто – безотносительно,
кто бы меня ни встретил в своем сознании,
видит только одно – свое завершение,
холодную амальгаму, зеркальное дно.

А дальше опять брезжит что-то.

1.

Здравствуй, лесник! Когда ты вступаешь в ось света,
поток частиц пишет стебли ветхих
пожухлых трав.

Осень переливается в мерном дыхании и тембре голоса;
темп выбивает крокусы
из тучной земли.

Предостережения – не для тебя, просрочки – тоже.
Как поживает в чужих снах и рассеянных лицах
твой ребяческий нрав?!

Множится.


2.

Глаз ума не приемлет моих разрывов и пористых зон:
он читает строфы и рифмы, как обрывы и водоем,
предсказуемо целен и сир.

Из картона составленный трихроматический мир
видит совпадение наблюдения с ожиданием,
конусы и шары.

Достоверность сродни узнаванию
зеленого, красного, синего – в диапазоне волны.
Дальше – области невосприятия…

Заселены.


3.

Вот и черта трихроматического реализма, лесник,
данность – многослойный пирог;
достоверность – это пропорции и отношения –

Порог.

Я заберу тебя, когда ты проснешься, а пока мне нужно сделать еще один шаг.
Часы продолжают идти, но время не меняется:
то здесь, то там кто-то встает и уходит во тьму, как в полночь, его не окликают –
свет рассеивает последний взгляд.
Часы везде продолжают идти синхронно:
на вершине или в обрыве – все состояния зависимы от системы координат –
на приблизительный охват – фаза неопределенности длится, словно есть тяга.
Инерция поддерживает смену циклов, поэтому сага – ведущий жанр.
Итак, еще шаг – и маятник остановится –
вот тогда и будешь гадать по внутренностям освежеванной антилопы гну
или по страусиному перу.

Интересно, куда они пропали, сохранив условное присутствие в телах, – шаг – эмоциональный рисунок сбит, в разговорах – помехи,
смех распускает и собирает свои петли.
Как будто есть еще одно измерение, где пульсации гаснут, старания обнуляются,
где причину ищут в непролазном лесу, пока дымятся торфяники,
а птицы передают друг другу, что видимость без учета магнитного поля Земли –
обманчивая амплитуда маятника.
Но они уже так давно в злосчастном лесу, что пора и ему начать редеть,
но они уже так давно ищут причину, что обошли и смерть,
так давно позабыли, что выдвигались за смыслом, что вернуться к следствию –
отмена движения.

Я заберу тебя, только позже, наверное, а пока мне нужно сделать еще один шаг.

Туфли Хармса пылились на станции, где еще крутили винил,
под деревянной лавкой.
Один – сорокового размера, а другой – сорок первого.

Обычные туфли – ничего в них не выдавало степенного абсурда
Даниила.
И даже ленивые вокзальные коты их обходили, собаки не драли.

Так и жили туфли Хармса под скамейкой;
уборщица обметала их метлой, оставляя грязь в углу у стенки,
бомжи не зарились на разноразмерные.

А больше никого и не было.

Моя бессонница – история сопротивления ночи.
Я не могу отпустить день
дальше его облачного присутствия в сумерках:
один взмах – и полночь
прервет световой и ритмизованный акростих.
Хотя настоящее сообщение еще не прозвучало,
день уже раздвоился на два канала,
и у каждого из них
есть основание и скорость проживания атомарно.
Я не приемлю распада
– по умолчанию –

Кто видит днем глазами ночи?
Замедленный лунатик впитывает образы, заочно
наблюдая в зоотропе
пластические формулы застывшего балета –
Бог танца М. Петипа вам шлет «приветы», –
растянутую ленту восприятия.
Сомнамбулист наоборот рисует про себя, во сне
свое предназначение и крах.
Он солидарен с трелью тени на стене,
когда вычеркивая, вытесняет жизнь и жизни страх.

Моя бессонница – последний стражник,
контрольная застава на границе жизни / смерти.
Здесь все еще играют дети-переростки,
свободные, как южный ветер,
но их игра – лишь повод избежать оцепенения,
автоматизма речи,
а их игра – осознанная амнезия пут, ограничений
вечных.
Кто знает, что продолженное бодрствование
скрывает ото сна?!

Где я тебя еще встречу,
как не на беспечных
улочках двухэтажного города
с выцветшими вывесками
на всех вечных
и ныне живых языках.

Все детство с невероятным успехом
шел один и тот же ветхозаветный
спектакль
«Когда деревья были большими».

И вот с годами
они стали крепче,
они стали выше,
затерявшись кронами в вишне
южных закатов;
они стали молчаливее
на фоне восходов ранних,
разбавляемых в этом пейзаже лишним
собачьим лаем.

Где я тебя еще встречу,
как не на переносице
ближнего и дальнего зрения
в контражуре сомнения?!
Кто теперь носится
с социальным рейтингом и одобрением?..
В оптике, кроме оптимизма и тления,
брезжит Любовь неуверенно.

А деревья с каждым днем выше и выше
черепичных крыш,
стен кирпичных,
раздвигают декорации и ниши
сложных порядков,
а за ними – новые,
стеклянные и картонные.

Но ничем другим
не закончится эта пьеса
под овации и сумбурные всплески
опадающей листвы,
под едва различимый треск почек,
хотя по-залихватски очень
звучит смех старого пса.