Цветочного базара
восторг и кутерьма.
Там розы Ренуара
уходят задарма.

Там праздные зеваки,
поднаторев в цене,
скупают оптом маки
и лилии Моне.

Пионы Хокусая,
гибискус и ирис
в букеты собирают
Уорхол и Матисс.

И словно на открытке
цветут в погожий день
Ван Гога маргаритки
и Врубеля сирень.

На фоне фарфора неба
воздетые ветви верб.
Темнеют лоскутья снега –
сопутствующий ущерб
прихода капелей ранних.
Сочится сквозь лед вода
на полупрозрачных гранях
оттаявшего пруда,
чей только намечен профиль –
бумага, перо и тушь.
Упорно обводит грифель
прерывистый контур луж.
Берёза торчит как посох,
и бредит весной земля.
Рисунок, эскиз, набросок
художника-февраля.

Может, это лишь теория
поколений, но учти,
я уже почти история,
я предание почти.

Разум мой, живущий в темени
прошлого, помилуй Бог,
помнит все приметы времени,
поступь грозную эпох.

Их тяжёлые, чеканные,
семимильные шаги.
Помнит Хроноса гончарные
и точильные круги.

Бесконечную мистерию
человечьего труда,
чья первичная материя –
только глина и вода.

Немеет усталое тело.
Недвижимый воздух зловещ.
Слоняется в доме без дела
душа – эфемерная вещь.

Впотьмах зажигает лучину,
на пол просыпает табак.
Она угодить господину
старается эдак и так.

Она бы иного хотела, –
небесных просторов, она…
Она бы отсюда взлетела
синицей ручной из окна

на самую высь, а покуда
сидит потихоньку в углу
и жизни нелёгкое чудо
вдевает, как нитку, в иглу.

С волнением и радостью,
среди мирского быта,
листаю книжку с надписью:
«Андрею от Бахыта».

Пусть воедино сложатся
поэзия и эта
смеющаяся рожица
с автографа поэта.

А все-таки весна.
И от избытка влаги
на фоне снежных глыб
чернеют деревца.
Новорожденный день,
как чистый лист бумаги,
ещё не испещрен
пометками Творца.

Но завтра в закромах
поток небесной манны
иссякнет, и в ответ
оттает старый двор.
И в глубине двора
вдруг запоет осанну
зарянок и синиц
разноголосый хор.

И сойки сообщат,
и разнесут сороки
на весь крещеный мир,
что вскорости, вот-вот
напишутся те самые,
единственные строки,
которых каждый ждал.
И всё произойдет.

– Еще не всё. Дыши.
– Дышу.
– Дыши,
чтобы частички пепла или пыли
на альвеолах страждущей души
пробившихся ростков не опалили.
Чтоб не осела горклая зола
на сердце черной копотью зловещей.
Дыши! И свет, что был тебе завещан,
неси в себе, не поминая зла.

С улицы ветер хлесткий,
дующий от окна.
Пахнущая известкой
крашеная стена.

Газовая колонка.
Дверь на одной петле.
Клетчатая клеенка
скатертью на столе.

В кружке водица талая,
в устье печном зола,
искорка, толика малая
комнатного тепла.

Кошка трехцветной масти,
свернувшаяся у ног.
Это и есть счастье.
Это и есть Бог.

история эта пожалуй как мир стара
чей-то вкрадчивый голос мне говорит пора
мол настало время с прялки сматывать нить
собираться в дорогу прощаться и уходить
отправляться как всем положено в свой черед
туда где никто тебя не найдет

как же так говорю ведь я же еще живой
а он говорит ты просто глаза закрой

а куда я пойду говорю если здесь мой дом
как мне бросить всё это нажитое горбом
на кого оставить дела я и думать боюсь
а тот же голос мне говорит не трусь
ни о чем не думай и вновь торопит пора
ничего не бойся это всего лишь игра

да кто ты спрашиваю такой отвечает мол дед пихто
ты просто глаза закрой и тебя не найдет никто

Пижмы и лилий душистых охапки,
смолки и клевера мед.
Квёлые крылышки, усики, лапки –
бабочек брачный полет.

Между дорог одуванчик желтеет,
прячется в сонной траве.
Сказками душу голодную греет
сладкая дурь в голове.

Тень чередуя с полосками света,
тянется сосен гряда.
И никогда не закончится это.
И не уйдет никуда.

В бесконечном космосе, из тыщи
звуков, оперившихся едва,
музыку божественную ищешь,
подбираешь нужные слова.

Всё тебе, болезному, неймется,
бегаешь за ними, как маньяк.
Но никак ни нота не дается,
ни строка не ладится никак.

И когда уже дойдешь до точки,
потеряешь неудачам счет,
главная, единственная строчка
вдруг тебе под ноги упадет.

И, сраженный даром величайшим,
обратишься к щедрым Небесам:
– Господи, спасибо! Ну а дальше?
И ответит Бог: – А дальше сам!

А жизнь будет яркой и долгой,
заутренней тени длинней.

В затопленных плавнях за Волгой
ловить золотых окуней.

Бежать за грохочущим громом,
чего-то орать невпопад.
Под старым сараем за домом
искать замурованный клад.

Спускаться к воде берегами,
где каждая жилка видна.
И плыть бы, и плыть, под ногами
речного не чувствуя дна.