ОБЗОР ЖУРНАЛА «ЗИНЗИВЕР», № 4, 2025
2025.jpg)
Интересно представлен метафизический аспект современного бытования поэта:...по-детски ужасаясь миру
и не по-детски матерясь,
поэт по грязи тащит лиру,
как будто вспахивает грязь.
вокруг: машины, люди, лужи.
и только грязь — на всех одна.
поэт здесь, в общем-то, не нужен,
и лира, в целом, не нужна.
и не по-детски матерясь,
поэт по грязи тащит лиру,
как будто вспахивает грязь.
вокруг: машины, люди, лужи.
и только грязь — на всех одна.
поэт здесь, в общем-то, не нужен,
и лира, в целом, не нужна.
Что ж, возможно, поэтическая алхимия работает так, что и грязь может предстать неожиданно-прекрасно; подборкой стихотворений Сергея Адамского открывается четвертый номер «Зинзивера», — журнала, в котором всегда исполняется необычная поэтическая музыка.
Стихи Виктории Мамоновой, всегда густо насыщенные плотной материальностью мира, неожиданно подсвеченные прожекторами и фонарями поэтического индивидуального восприятия, вьются разной длины строками, создавая ощущение предельной объемности:
Стихи Виктории Мамоновой, всегда густо насыщенные плотной материальностью мира, неожиданно подсвеченные прожекторами и фонарями поэтического индивидуального восприятия, вьются разной длины строками, создавая ощущение предельной объемности:
Километровые мосты
в ажурных порванных митенках
протягивают руки, оставляя выкройки теней;
по вечерам — иероглифирует на стенках
стеклярус бедных фонарей.
в ажурных порванных митенках
протягивают руки, оставляя выкройки теней;
по вечерам — иероглифирует на стенках
стеклярус бедных фонарей.
Интересно диалогизирует с Евгением Степановым Пётр Гулдедава: подборку построив по принципу своеобразного комментария к строкам Степанова из книги «Я иду по планете Земля»:
Пока поэзия природы
Стихами полнится вокруг,
Все жарче пламя, глубже воды,
И громче фальшь от медных труб.
Но нет мечтанья бесполезнее:
Как я судьбу ни укоряй,
Мне параллельный мир поэзии
Навряд ли даст путевку в рай.
Стихами полнится вокруг,
Все жарче пламя, глубже воды,
И громче фальшь от медных труб.
Но нет мечтанья бесполезнее:
Как я судьбу ни укоряй,
Мне параллельный мир поэзии
Навряд ли даст путевку в рай.
Лапидарен сам Евгений Степанов, представленный подборкой:
Болезней — воз, а зохен вей,
Я их поймал безумной сетью.
И наблюдаю за своей
Грядущей, неизбежной смертью.
Смерть села рядом — на тахту.
Сулит покой, коврижки Рая.
А я, хоть жить невмоготу,
Живу, судьбы не выбирая.
Я их поймал безумной сетью.
И наблюдаю за своей
Грядущей, неизбежной смертью.
Смерть села рядом — на тахту.
Сулит покой, коврижки Рая.
А я, хоть жить невмоготу,
Живу, судьбы не выбирая.
Поэзия учит стоицизму, и, прорастая в него самым сердцем сердца, поэт и смерть воспринимает спокойно — как непременный акт бытия, сулящий продолжение оного — на других частотах и вибрациях.
Вспыхивает точными наблюдениями-жемчужинами «Катренная россыпь»:
Вспыхивает точными наблюдениями-жемчужинами «Катренная россыпь»:
Старичок идет, сутулится.
Голова его лыса.
…Как-то очень быстро улица
Переходит в небеса.
Голова его лыса.
…Как-то очень быстро улица
Переходит в небеса.
Нечто мудро-сострадательное, детски-растерянное и солевой правдой бытия пересыпанное слышится в созвучиях Наташи Кинугавы (Натальи Баевой):
Маленький летучий мышонок
Умирал у меня на ладони.
Я нашла его на пороге —
Кто-то прокусил брюшко.
Он дышал тяжело всем тельцем,
Он кричал совершенно беззвучно:
На своих, нам не слышных, частотах —
Кто тебя, малыша, пожалеет?
Умирал у меня на ладони.
Я нашла его на пороге —
Кто-то прокусил брюшко.
Он дышал тяжело всем тельцем,
Он кричал совершенно беззвучно:
На своих, нам не слышных, частотах —
Кто тебя, малыша, пожалеет?
Нежные картины бархатисто-влажно представляет поэт, влюбленно взирая в недра мира:
Какая разница?
Вот зайчик сверху смотрит.
Листья клена
Сложились зайчиком под каплями дождя…
Вот зайчик сверху смотрит.
Листья клена
Сложились зайчиком под каплями дождя…
Два рассказа Владимира Лебедева играют темой возвращений: один уводит в изломы и страшноватые дебри девяностых, перевернувших привычный лад-уклад жизни, второй — поэтично, перевитый грустью, толкует о возвращение на родину, в деревню, чья жизнь и вид розоватого шара оптимизма не подразумевают.
Борис Колымагин продолжает рубрику «Портреты поэтов», рассматривая феномен Олега Асиновского — феномен своеобразия мышления, переводимого в строчки, часто кажется: смазанные бредом, а на самом деле… не мудро ли, как вели себя старинные шуты, толкующие действительность.
Пять пародий, представленные Евгением Мининым, играют вектором остроты и веселости, рассыпаясь искрами пестрых брызг — поэтического качества.
Интересно насыщен раздел рецензий: на этот раз рассматриваются книги столь разных поэтов, как изысканно-разнообразный Вячеслав Куприянов, признанный немецкоязычным классиком Стефан Георге и утонченная Алина Дием (авторы рецензий соответственно Александр Карпенко, Вера Киулина, Надежда Дрозд)…
Музыка, исполненная номером «Зинзивера» различна, но всегда в ней есть индивидуальность, дыхание подлинности и горение поэзией, без которой жизнь невозможна.
Борис Колымагин продолжает рубрику «Портреты поэтов», рассматривая феномен Олега Асиновского — феномен своеобразия мышления, переводимого в строчки, часто кажется: смазанные бредом, а на самом деле… не мудро ли, как вели себя старинные шуты, толкующие действительность.
Пять пародий, представленные Евгением Мининым, играют вектором остроты и веселости, рассыпаясь искрами пестрых брызг — поэтического качества.
Интересно насыщен раздел рецензий: на этот раз рассматриваются книги столь разных поэтов, как изысканно-разнообразный Вячеслав Куприянов, признанный немецкоязычным классиком Стефан Георге и утонченная Алина Дием (авторы рецензий соответственно Александр Карпенко, Вера Киулина, Надежда Дрозд)…
Музыка, исполненная номером «Зинзивера» различна, но всегда в ней есть индивидуальность, дыхание подлинности и горение поэзией, без которой жизнь невозможна.
Александр БАЛТИН