— Юрий Михайлович, кто сегодня может считать себя писателем? Если учесть, что литературным трудом живут единицы…

— Выступая на недавнем съезде писателей России, я предложил такую формулу: «Писатель не тот, кто пишет, а тот, кого читают». Конечно, такое определение страдает полемической однобокостью. Ведь, с другой стороны, есть авторы текстов, которых читают (благодаря раскрутке), но писателями они в том смысле, который мы вкладываем в это слово, не являются. Что я имею в виду? Лет двадцать назад я предложил термин ПИП — персонифицированный издательский проект. Не секрет, что немало хорошо продающихся книг, где на обложке стоит одно имя, на самом деле писались «группой товарищей», а точнее, литературными неграми. Так вот, скажите мне, носитель этого «обложечного» имени — писатель или нет? А он сидит в президиумах и получает премии. Думаю, нет, он чистой воды ПИП. Кроме того, за последние десятилетия в Союз писателей вступили сотни, если не тысячи, авторов, которые выпускали книги за свой счет в так называемой «авторской редакции». Как правило, это откровенная графомания, интересная только друзьям и родственникам сочинителя. Можно ли такого члена СП считать писателем… Думаю, нет. Он любитель. Если человек любит погорланить песни в застолье, мы же не считаем его оперным певцом. Писатель — это автор, владеющий литературным мастерством и имеющий свой, пусть и не очень большой, круг читателей. Книги Блока, как известно, выходили до революции тиражами — 500, 1000, 1500 экземпляров… А Иннокентий Анненский зарабатывал на жизнь преподаванием в лицее.

— Кого Вы считаете своими учителями в поэзии и прозе?

— Сначала скажу, кто давал мне рекомендацию для вступления в СП СССР — Константин Ваншенкин и Владимир Соколов, который написал предисловие к моей первой книжке «Время прибытия» (1980). Три года я усердно занимался в литературной студии при Московской писательской организации и Московским горкомом комсомола. Наш семинар вел Вадим Сикорский, поэт, сотрудник отдела поэзии «Нового мира», очень хороший педагог. Кроме того, он был известен тем, что, находясь в эвакуации в Елабуге вместе с матерью, известной переводчицей, Вадим Витальевич сподобился вынимать из петли Марину Цветаеву, покончившую с собой. Если же говорить об учителях в широком смысле, то на меня особое влияние оказали: Тютчев, Блок, Брюсов, поздний Заболоцкий, Кедрин, Рубцов…

— Как Вам удается совмещать работу прозаика и написание стихов?

— Во-первых, перейдя на прозу, я стал писать гораздо меньше стихов. Обычное явление. Во-вторых, если прозу садятся и пишут, то стихи записывают, когда они приходят. Главное — не упустить.

— Всем своим собеседникам я задаю этот вопрос — что такое поэзия? Дайте дефиницию!

— Поэзия — это высшая форма организации национального языка.

— Вы сотрудничали с крупнейшими режиссерами страны — Дорониной, Гончаровым, Говорухиным, Ширвиндтом, Морозовым, Шиловским… Чему Вас как прозаика научил театральный и кинематографический опыт, если учесть, что практически все Ваши произведения были экранизированы, а пьесы идут по всей стране…
— Ну, не все экранизированы, а большинство… Главный урок, который я вынес из общения с кинорежиссерами: не надо пытаться влиять на процесс создания фильма. Сдав литературный сценарий на студию и получив за это деньги, ты уподобляешься донору спермы. Как ее используют и в какую матку поместят — Бог весть. Режиссер, входя в съемочный период, превращается в аутиста, которому ничего нельзя объяснить. Он не слышит. В себя он приходит только на премьере в Доме кино. Поэтому надо спокойно ждать результата, который от тебя уже не зависит. В моей практике были отличные экранизации, а были и провальные, вроде «Ста дней до приказа». Но даже неудачная экранизация идет писателю на пользу. Зритель говорит: «Какой жуткий фильм, но, может быть, литературная основа лучше? Надо почитать…» Идет в магазин и покупает твою книгу.
С театральными режиссерами несколько иная ситуация. Они тоже любят вмешиваться в текст, сокращать. Но я стараюсь делать пьесу такой плотной и взаимосвязанной, что любое сокращение ведет к сюжетной невнятице, и она сразу становится очевидной, когда спектакль «собран». Но сейчас режиссеров, умеющих ставить на сцене литературу, единицы. Большинство старается развлечь зрителя, не понимая, что в драматический театр у нас идут не за развлечением. Театр — не цирк и не оперетта. Драма и водевиль — разные жанры.

— Марк Розовский мне однажды сказал, что очень немногие хорошие прозаики могут стать хорошими драматургами. У Вас получилось. В чем секрет Вашего успеха? Я понимаю, что самый короткий ответ — это талант. Но все-таки…

— В ХIХ веке существовало выражение «драматический писатель». Оно точное. Пьеса — это литературный жанр. Большие прозаики не всегда были хорошими драматургами. Яркие примеры — Достоевский, Салтыков-Щедрин, Лесков, Шолохов. А вот у Тургенева, Чехова, Андреева, Горького, Булгакова, Леонова прекрасно получалось и то, и другое. Почему? Тут все дело в способности создавать полноценный художественный мир с помощью только диалогов героев в условном времени и ограниченном пространстве. Это дается от природы. Есть авторы, которые легко вписываются в условность сцены. Я, видимо, принадлежу к их числу. Надо сказать, что я еще школьником с увлечением читал пьесы в то время, как мои сверстники считали это занятие скучищей. И мне всегда казалось, что русской социально-психологической драме не хватает остроты сюжета и парадоксальности западной пьесы. Я многому научился у Уайльда, Шоу, Лабиша, Пристли… И могу сказать теперь: мало, кто из современных российских драматургов может похвастаться тем, что спектакли, поставленные по его пьесам, идут на сцене десятилетиями, как мои.

— Вы заместитель Первого секретаря Союза Писателей России Владимира Мединского… Каких реформы сейчас в этой организации? Что литераторам ждать нового?

— Хочу сразу подчеркнуть: это должность на общественных началах, в штате я не состою и зарплаты не получаю. Но мне хочется, чтобы мой опыт почти полувекового пребывания в Союзе писателей не пропал даром. Напомню, секретарем правления СП РСФСР по работе с молодыми авторами я стал в 1986 году. Задача, которую поставил перед собой и перед нами Владимир Мединский, грандиозна, очень трудна: воссоздать единую профессиональную организацию писателей, вернув ей былые организационные и материальные возможности, а также восстановить авторитет писателей, которые когда-то были в самом деле властителями дум. Сначала казалось, в нынешних реалиях это невозможно, однако глаза боятся, а руки делают. Разумеется, ключевую роль тут играют возможности Мединского, в прошлом министра культуры РФ, ныне помощника Президента, видного историка, государственного деятеля международного уровня. Поверьте, из того ничтожества, в какое впало литературное сообщество за минувшие десятилетия, поднять писателей на прежний уровень, не обладая такими исключительными ресурсами, невозможно.

— Юрий Михайлович, и совсем неожиданный, наверное, вопрос — в чем смысл жизни?

— У меня есть такой афоризм: деньги — самый простой заменитель смысла жизни. На самом же деле все гораздо сложнее, и мы, проживая свой век, постоянно обновляем цели, а, значит, и смыслы. Они на разных отрезках нашей жизни совершенно разные. Занять достойное место в мальчишеской компании. Смысл? Смысл. Хорошо закончить школу, поступить в хороший вуз. Получить достойную профессию и достаток. Да! Пожить подольше — смысл жизни? Да. А спасти ценой своей жизни товарищей на СВО? Разве нет? Жениться именно на этой девушке, самой лучшей! Родить и вырастить детей, чтобы нашему роду не было переводу. Чем не смысл? Развестись с женой, превратившей твое существование в ад? Тоже смысл. Не развалиться в старости. А принять неизбежное и достойно шагнуть в неведомое — разве не смысл жизни?

— Над чем Вы сейчас работаете?

— Закончил новый роман «Дедушка влюбился». Озорной, боюсь, он вызовет у некоторых читателей оторопь. И подбираюсь к пятой — последней — книге из цикла «Совдетство».